- Надеюсь, вам понравится наш выбор, - сказал он гостю. - Если бы Марийяк был здесь, он повозился бы над меню.
Американец вежливо заверил, что всем доволен, но все же спросил:
- Говорят, он превратил еду в искусство?
- О, да, - отвечал человек в очках. - Все ест не вовремя. Видимо, это - идеал.
- Наверно, он тратит на еду много труда, - сказал Пиньон.
- Да, - сказал его собеседник. - Выбирает он тщательно. Не с моей точки зрения, конечно, но я - врач.
Пиньон не мог оторвать глаз от небрежного и лохматого человека. Сейчас и тот смотрел на него как-то слишком пристально, и вдруг сказал:
- Все знают, что он долго выбирает еду. Никто не знает, по какому он выбирает признаку.
- Я журналист, - сказал Пиньон, - и хотел бы узнать.
Человек, сидевший напротив, ответил не сразу.
- Как журналист? - спросил он. - Или просто как человек? Согласны вы узнать - и не сказать никому?
- Конечно, - ответил Пиньон. - Я очень любопытен и тайну хранить умею. Но понять не могу, какая тайна в том, любит ли Марийяк шампанское и артишоки.
- Как вы думаете, - серьезно спросил странный друг Марийяка, - почему бы он выбрал их?
- Наверное, потому, - сказал американец, - что они ему по вкусу.
- Au contraire {Наоборот (франц.)}, как заметил один гурман, когда его спросили на корабле, обедал ли он.
Человек с удивительными глазами серьезно помолчал, что не вполне соответствовало легкомысленной фразе, и заговорил так, словно это не он, а другой:
- Каждый век не видит какой-нибудь нашей потребности. Пуритане не видят, что нам нужно веселье, экономисты манчестерской школы - что нам нужна красота. Теперь мало кто помнит еще об одной нужде. Почти все, хоть ненадолго, испытали ее в серьезных чувствах юности; у очень немногих она горит до самой смерти. Христиан, особенно католиков, ругали за то, что они ее навязывают, хотя они, скорее, сдерживали, регулировали ее. Она есть в любой религии; в некоторых, азиатских, ей нет предела. Люди висят на крюке, колют себя ножами, ходят не опуская рук, словно распяты на струях воздуха. У Марийяка эта потребность есть.